Городская легенда (англ. «urban legend») является частью современного фольклора, передаваемого из уст в уста, невероятный случай, считающийся настоящим, но чаще - вымысел, выдаваемый за правду. Городская мифология является важным элементом локальной истории и географического образа города

CheGazeta.Ru

Чебоксарcкие Хроники. Городские Легенды

Скаут из отряда «Колчак»

Россия, которую мы обретаем

Николай Владимирович Курицын (1920) живет в Чебоксарах с середины 60-х. Сын белого офицера, оказавшегося на чужбине, он родился в Болгарии. Воспитанный в среде белой эмиграции, он на протяжении всей своей юности мечтал вернуться на родину своих предков.
Его род идет с XV века от Курицына Федора Васильевича, дьяка иноземного приказа, приближенного к Ивану III, к которому тот привез из Константинополя последнюю императрицу византийской династии Софью Палеолог и двуглавого орла. Именно с тех далеких времен пошло изречение: «Два Рима – подошва, третий стоит – Москва, четвертому – не быть!»
Николай Владимирович собрал огромную библиотеку по истории Отечества и, казалось бы, что человек в его возрасте, да еще с неизлечимой болезнью, живет только своим прошлым – нет. Он верит в будущее России – ту, о которой мы все мечтаем…
Судьба и братское влечение
В страну нас эту привели,
В ней обретаем мы учение,
Храня завет родной земли.
Невзгоды, тяжкие страдания
Пройдут своею чередой.
Окрепнувши под стягом знания,
Творить вернемся мы домой.
В России помнить будем вечно
Тот край, где молодость прошла,
Где мы поверили сердечно
В бессилье тьмы, непрочность зла.
Как берегутся талисманы,
Так святы юные года,
Так Плевна, Шипка и Балканы
В нас не померкнут никогда!
— Эти слова были гимном нашей гимназии, — Говорит Николай Владимирович. – Они же стали лозунгом нашей жизни. Так наши отцы, оторванные от Родины, передали нам свою любовь к России.
Белая эмиграция в те годы была очень велика, а потому мы учились в русской гимназии, где был очень сильный преподавательский состав. Несмотря на то, что мы жили в Болгарии, мы были маленьким островком России, и твердо верили, что рано или поздно наша Родина примет нас как своих сыновей.
В 1925 году мой отец умер, и с шестилетнего возраста я жил в среде русских офицеров и изучал историю России. То, что творится в наших школах сегодня, у нас было просто невозможно.
Как сейчас воспитывают в детях любовь к Родине? Никак. Во время перемены они носятся по школе как угорелые, учителям до них нет никакого дела. Мы же выходили из классов и сразу же попадали в так называемый реакреационный зал.
Это был огромный зал, стены которого были увешаны портретами великих русских полководцев и флотоводцев, поэтов и писателей, путешественников и ученых, а в самом центре – портрет Петра Великого. Около портрета была небольшая ниша с голубой парчовой завесой и, на уровне человеческой груди, стоял аналой с горстью русской земли из Кремля. Здесь же был российский трехцветный флаг и герб Москвы.
Теперь скажите, могли бы мы носиться в таком святом для всех нас месте? Да мы на цыпочках проходили по этому залу. А какие песни мы тогда пели?
Помогай больному и несчастному.
Погибающим спеши на зов.
Ко всему большому и прекрасному
Будь готов и будь всегда готов!
— Это скаутская песня? Ведь «Будь готов!» — это их девиз.
— Да, а откуда вы знаете о скаутах? Дело в том, что пионерия – это очень неудачное копирование скаутского движения, оно целиком замешено на коммунистической идеологии. Все мы в гимназии были скаутами, и у меня есть даже фотографии, где я в скаутской форме.
— Обычно скаутские отряды назывались каким-нибудь животным. Например, «Волк», «Лиса», «Медведь». А как ваш отряд назывался?
— «Колчак».
— Мне говорили, что у вас была еще одна любопытная фотография, на которой вы рядом с генералом Врангелем?
— Да, незадолго до своей смерти он гостил в нашей гимназии, и фотография, где я сижу на коленях Врангеля действительно существовала. Но по известным причинам моя мать была вынуждена уничтожить эту фотографию.
Врангель был для нас настоящим героем. Он и действительно был героем. Ведь когда началась Первая мировая война, он стал первым Георгиевским кавалером среди офицеров – со своим эскадроном он, с боя, в клинки, взял целую немецкую батарею – четыре ствола со всей прислугой. Был навылет ранен картечью и только чудом остался жив. После этого он получил звание подполковника, а дальше постепенно дошел и до генерала.
— Каким было ваше отношение тогда к Советской России?
— Конечно же, мы яростно ненавидели большевиков, которые разорили страну. Ведь Россия была самая бесправная страна в Европе. В 1932-ом, помню, мы ходили с подписными листами и собирали средства для голодающих Поволжья. Разве мы могли знать тогда, что потом большевички присвоят эти деньги и раздадут их своим шпионам. А ведь у них была мощная шпионская сеть. Ведь это от их рук исчезали такие офицеры, как Кутепов, Миллер, Архангельский и другие. Так что говорить о том, что белая эмиграция чувствовала себя за границей спокойно, нет никаких оснований. Да и сами болгары относились к нам очень враждебно. Неудивительно, что у многих из нас были пистолеты или иное оружие.
Также мы подозрительно относились ко всем русским, вырвавшимся в Европу уже из Советской России. Так, очень долго мы не могли поверить в искренние намерения Солоневича, который написал книгу «Россия в концлагере». Ведь он бежал с Беломорканала вместе с женой, детьми и братом. Разве можно было поверить в такое?
Естественно, мы, уже будучи студентами, не доверяли ему, и даже участвовали в разгроме его редакции. И лишь в 1941 году, когда в его квартире разорвалась бомба, мы поняли, что были к нему несправедливы.
Его квартира была недалеко от нашего студенческого общежития, а секретарем у него был наш однокурсник Юрий Михайлов. В тот день, когда им пришла та роковая посылка, самого Солоневича и его брата дома не было. Когда его жена Тамара начала открывать ее, раздался страшный взрыв. Весь этаж был разгромлен, а семью всю разорвало в клочья. После этого он уехал в Аргентину.
— А каким было ваше возвращение в Россию?
— Уже во время войны мы убирали в поле хлеб, когда увидели, что из леса на нас вышли какие-то оборванцы. Мы сразу же поняли, что это были бежавшие из немецкого плена советские военнослужащие. И мы укрыли их.
Когда меня спрашивают, мол, как вы, человек, воспитанный в явно монархических традициях, помогли комиссарам и сами стали коммунистом? Что я могу сказать? Неужели, говорю, вы можете думать, что я, которого с детства учили, что русский человек должен помогать русскому, мог сразу же побежать в полицию за премией? А тот человек, которому мы тогда помогли, был настоящим русским, потому что вся его спина была сожжена – попал под немецкий огнемет. Он еще смеялся, мол, у меня на спине – карта Финляндии. И кроме того, у него был орден Боевого Красного Знамени.
И хотя у меня судьба тоже была несладкой, у него она оказалась еще хуже – вернувшись в Россию, ему сразу же даль десять лет, отправили в штрафной батальон, где он получил ранение в сердце. Уже после войны мы переписывались и встречались с ним. Он прожил у нас три месяца, и я, после этого, решил вернуться на Родину.
Мы решили обратиться в Советское посольство. Сразу скажу, это было не так уж и просто. Во-первых, если, скажем, в любые посольства можно было прийти очень просто, то здесь существовала целая церемония – сначала нужно написать письмо, потом тебе назначали встречу. Во-вторых, оно находилось в стороне и за ним постоянно шпионили. Причем, шпионили как болгарская жандармерия, так и русское офицерство. И в-третьих, когда доступ в посольство было получено, мне пришлось доказывать, что, да, я – гражданин Болгарии, но не болгарин, а – русский…
Я попал в 91-й пограничный полк, участвовал в боях за Белград, освобождал Будапешт, где меня немного ранило, Вену. Когда война окончилась, нас направили на Дальний Восток. И когда мы переезжали через границу, я ревел, как белуга. Ребята даже думали, что у меня крыша поехала. Я возвращался на Родину, которую любил, но никогда там не был.
— И что же было дальше?
— Наверное то, что и должно было со мной произойти. В Одессе меня сняли с поезда и отвели в тюрьму. Причем, там меня не допрашивали, никуда не вызывали, так что я начал уже бояться, что сокамерники будут думать обо мне, как о доносчике. Я объявил голодовку, потребовал, чтобы меня вызвали к прокурору.
Но там мне сказали, что, мол, вас судить не будут – ваше дело отправлено в Москву на Особое совещание. Ждите. В декабре 45-го пришла бумажка из Москвы – «таково-то приговорить на восемь лет дальних лагерей без права переписки».
— И какая же была статья, по которой вас осудили?
— Такой же вопрос мне задавали, когда я поступал в советский юридический вуз. Я тогда сказал, что я в ваших законах ничего не понимаю. Меня никто не допрашивал, никаких бумаг я не подписывал, а меня осудили по «делу Южной группы войск». Это что за статья такая в Уголовном кодексе? Или что за статья 56 п.4 – «помощь международной буржуазии»? Если считать, сколько человек было осуждено по этой статье, то я за границей должен был жить ой как припеваючи. Я же сам, как шакал, нищий был, кто мне помогал?
Вот так я и вернулся на Родину. Сразу всю насквозь проехал! Очнулся аж на Чукотке! А там собрались все эти воровские масти – какие суды они чинили между собой, как политических изводили – ужас! Сейчас, когда говорят о преступности, что она стала очень жестокой – все это ерунда по сравнению с тем, что было в те годы. Кто сейчас помнит банды тех времен, наводящие ужас на всю страну – «Сонька – Золотая Ручка», «Черная Кошка», «Атаман Маруська». А ведь все это было!
Я тогда выжил только чудом. Дело в том, что на весь лагерь, где было двенадцать тысяч человек, всего два человека – настоящих врачей. И то, что я закончил Софийский медицинский, именно это и спасло меня. Так что отношение ко мне было соответствующее.
В 1951 году мне дали семь лет ссылки, так что в ГУЛАГе я провел тринадцать лет. Мать моя, переехавшая в Союз, уже несколько лет держала мою фотографию в траурной рамке…

(с) «Аргументы и факты – Чебоксары», 1994.
Тогда Николай Владимирович показывал мне замечательные книги, подшивки газет, еще с царских времен. Причем, меня поражало качество некоторых из них. В интервью не вошел весь рассказ – да и опубликовать его целиком было не в традициях «АиФ».
Через полгода-год он умер, как и сам это предрекал. Как медик, он знал это, и, казалось, относился к этому абсолютно спокойно. Думаю, вряд ли кто еще с ним беседовал. Кассету с нашей беседой я отдал его сыну.

БМ, борис максимов.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий